Неточные совпадения
Отец его, провинциальный подьячий старого времени, назначал было
сыну в наследство искусство и опытность хождения по чужим делам и свое ловко пройденное поприще служения в присутственном месте; но судьба распорядилась иначе. Отец, учившийся сам когда-то по-русски на медные деньги, не хотел, чтоб
сын его отставал от времени, и пожелал поучить чему-нибудь, кроме мудреной науки хождения по делам. Он года три
посылал его
к священнику учиться по-латыни.
Отец жениха, по введенному у многих помещиков обычаю,
пошел с
сыном на господский двор и понес повенечные два пуда меду
к своему господину.
К десяти часам, когда она обыкновенно прощалась с
сыном и часто сама, пред тем как ехать на бал, укладывала его, ей стало грустно, что она так далеко от него; и о чем бы ни говорили, она нет-нет и возвращалась мыслью
к своему кудрявому Сереже. Ей захотелось посмотреть на его карточку и поговорить о нем. Воспользовавшись первым предлогом, она встала и своею легкою, решительною походкой
пошла за альбомом. Лестница наверх в ее комнату выходила на площадку большой входной теплой лестницы.
— Я
иду, прощайте! — сказала Анна и, поцеловав
сына, подошла
к Алексею Александровичу и протянула ему руку. — Ты очень мил, что приехал.
Поддерживая друг друга,
идут они отяжелевшею походкой; приблизятся
к ограде, припадут и станут на колени, и долго и горько плачут, и долго и внимательно смотрят на немой камень, под которым лежит их
сын; поменяются коротким словом, пыль смахнут с камня да ветку елки поправят, и снова молятся, и не могут покинуть это место, откуда им как будто ближе до их
сына, до воспоминаний о нем…
Софронов
сын, трехаршинный староста, по всем признакам человек весьма глупый, также
пошел за нами, да еще присоединился
к нам земский Федосеич, отставной солдат с огромными усами и престранным выражением лица: точно он весьма давно тому назад чему-то необыкновенно удивился да с тех пор уж и не пришел в себя.
— Зачем я
к нему
пойду?.. За мной и так недоимка. Сын-то у меня перед смертию с год хворал, так и за себя оброку не взнес… Да мне с полугоря: взять-то с меня нечего… Уж, брат, как ты там ни хитри, — шалишь: безответная моя голова! (Мужик рассмеялся.) Уж он там как ни мудри, Кинтильян-то Семеныч, а уж…
У одного отца было два
сына. Он сказал им: «Умру — разделите всё пополам». Когда отец умер,
сыновья не могли разделиться без спора. Они
пошли судиться
к соседу. Сосед спросил у них: «Как вам отец велел делиться?» Они сказали: «Он велел делить все пополам». Сосед сказал: «Так разорвите пополам все платья, разбейте пополам всю посуду и пополам разрежьте всю скотину». Братья послушали соседа, и у них ничего не осталось.
Сын приехал из города
к отцу в деревню. Отец сказал: «Нынче покос, возьми грабли и
пойдем, пособи мне». А
сыну не хотелось работать, он и говорит: «Я учился наукам, а все мужицкие слова забыл; что такое грабли?» Только он
пошел по двору, наступил на грабли; они его ударили в лоб. Тогда он и вспомнил, что такое грабли, хватился за лоб и говорит: «И что за дурак тут грабли бросил!»
— Каков мошенник! — воскликнула комендантша. — Что смеет еще нам предлагать! Выдти
к нему навстречу и положить
к ногам его знамена! Ах он собачий
сын! Да разве не знает он, что мы уже сорок лет в службе и всего,
слава богу, насмотрелись? Неужто нашлись такие командиры, которые послушались разбойника?
А не всем рекам такая
слава.
Вот Стугна, худой имея нрав,
Разлилась близ устья величаво,
Все ручьи соседние пожрав,
И закрыла Днепр от Ростислава,
И погиб в пучине Ростислав.
Плачет мать над темною рекою,
Кличет сына-юношу во мгле,
И цветы поникли, и с тоскою
Приклонилось дерево
к земле.
Мы спрашиваем об этом здесь у японцев, затем и пришли, да вот не можем добиться ответа. Чиновники говорят, что надо спросить у губернатора, губернатор
пошлет в Едо,
к сиогуну, а тот
пошлет в Миако,
к микадо,
сыну неба: сами решите, когда мы дождемся ответа!
Тогда индеец сказал: «Когда тебя стали убивать, я вспомнил о своем
сыне, и мне стало жаль тебя. Я не смеюсь:
иди к своим и убивай нас, если хочешь». И индеец отпустил англичанина.
«Ваши убили моего
сына, я спас тебе жизнь;
иди к своим и убивай нас».
И еще скажу: летопись сию преемственно слагали четыре архивариуса: Мишка Тряпичкин, да Мишка Тряпичкин другой, да Митька Смирномордов, да я, смиренный Павлушка, Маслобойников
сын. Причем единую имели опаску, дабы не попали наши тетрадки
к г. Бартеневу и дабы не напечатал он их в своем «Архиве». А затем богу
слава и разглагольствию моему конец.
— Вот я и домой пришел! — говорил он, садясь на лавку у дверей и не обращая никакого внимания на присутствующих. — Вишь, как растянул вражий
сын, сатана, дорогу!
Идешь,
идешь, и конца нет! Ноги как будто переломал кто-нибудь. Достань-ка там, баба, тулуп, подостлать мне. На печь
к тебе не приду, ей-богу, не приду: ноги болят! Достань его, там он лежит, близ покута; гляди только, не опрокинь горшка с тертым табаком. Или нет, не тронь, не тронь! Ты, может быть, пьяна сегодня… Пусть, уже я сам достану.
Подумав несколько, старик велел малому ввести посетителя в залу, а старуху
послал вниз с приказанием
к младшему
сыну сейчас же и явиться
к нему наверх.
Он не договорил того, чем угрожал, но даже
сын, часто видавший его во гневе, вздрогнул от страху. Целый час спустя старик даже весь трясся от злобы, а
к вечеру заболел и
послал за «лекарем».
Но затем, простив ей по неведению, прибавил, «как бы смотря в книгу будущего» (выражалась госпожа Хохлакова в письме своем), и утешение, «что
сын ее Вася жив несомненно, и что или сам приедет
к ней вскорости, или письмо пришлет, и чтоб она
шла в свой дом и ждала сего.
Видя, что
сын ушел, Анна Петровна прекратила обморок.
Сын решительно отбивается от рук! В ответ на «запрещаю!» он объясняет, что дом принадлежит ему! — Анна Петровна подумала, подумала, излила свою скорбь старшей горничной, которая в этом случае совершенно разделяла чувства хозяйки по презрению
к дочери управляющего, посоветовалась с нею и
послала за управляющим.
— Попросить ко мне Михаила Ивановича, — или нет, лучше я сама
пойду к нему. — Она побоялась, что посланница передаст лакею
сына, а лакей
сыну содержание известий, сообщенных управляющим, и букет выдохнется, не так шибнет
сыну в нос от ее слов.
Жизнь кузины
шла не по розам. Матери она лишилась ребенком. Отец был отчаянный игрок и, как все игроки по крови, — десять раз был беден, десять раз был богат и кончил все-таки тем, что окончательно разорился. Les beaux restes [Остатки (фр.).] своего достояния он посвятил конскому заводу, на который обратил все свои помыслы и страсти.
Сын его, уланский юнкер, единственный брат кузины, очень добрый юноша,
шел прямым путем
к гибели: девятнадцати лет он уже был более страстный игрок, нежели отец.
— Вы, — продолжала она, — и ваши друзья, вы
идете верной дорогой
к гибели. Погубите вы Вадю, себя и всех; я ведь и вас люблю, как
сына.
В «Страшном суде» Сикстинской капеллы, в этой Варфоломеевской ночи на том свете, мы видим
сына божия, идущего предводительствовать казнями; он уже поднял руку… он даст знак, и
пойдут пытки, мученья, раздастся страшная труба, затрещит всемирное аутодафе; но — женщина-мать, трепещущая и всех скорбящая, прижалась в ужасе
к нему и умоляет его о грешниках; глядя на нее, может, он смягчится, забудет свое жестокое «женщина, что тебе до меня?» и не подаст знака.
Станкевич был
сын богатого воронежского помещика, сначала воспитывался на всей барской воле, в деревне, потом его
посылали в острогожское училище (и это чрезвычайно оригинально). Для хороших натур богатое и даже аристократическое воспитание очень хорошо. Довольство дает развязную волю и ширь всякому развитию и всякому росту, не стягивает молодой ум преждевременной заботой, боязнью перед будущим, наконец оставляет полную волю заниматься теми предметами,
к которым влечет.
Володя потом лежал, и ему
к голове прикладывали полотенце, смоченное в уксусе.
Послали куда-то телеграмму, и на другой день приехала дама, мать Чечевицына, и увезла своего
сына домой.
Я —
к дедушке: «
Иди, заговаривай кварташку, а я
сыновей ждать за ворота», и рассказала ему, какое зло вышло.
Один раз
идет поздно вечером царский
сын мимо избушки, и слышно ему — кто-то говорит: «Вот
слава богу, наработался, наелся и спать лягу; чего мне еще нужно?» Царский
сын обрадовался, велел снять с этого человека рубашку, а ему дать за это денег, сколько он захочет, а рубашку отнести
к царю.
Она с негодованием стала оправлять свою мантилью, выжидая, когда «те» отправятся.
К «тем» в эту минуту подкатили извозчичьи дрожки, за которыми еще четверть часа назад Докторенко распорядился
послать сына Лебедева, гимназиста. Генерал тотчас же вслед за супругой ввернул и свое словцо...
— Ах, аспид! ах, погубитель! — застонал старик. — Видел, Михей Зотыч? Гибель моя, а не
сын… Мы с Булыгиным на ножах, а он, слышь,
к Булыгиным. Уж я его, головореза, три раза проклинал и на смирение
посылал в степь, и своими руками терзал — ничего не берет. У других отцов
сыновья — замена, а мне нож вострый. Сколько я денег за него переплатил!
Разъезжая по своим делам по Ключевой, Луковников по пути завернул в Прорыв
к Михею Зотычу. Но старика не было, а на мельнице оставались только
сыновья, Емельян и Симон. По первому взгляду на мельницу Луковников определил, что дела
идут плохо, и мельница быстро принимала тот захудалый вид, который говорит красноречивее всяких слов о внутреннем разрушении.
Послал я тогда большого
сына в работу
к Патапу Максимычу, и возлюбил его Патап Максимыч паче всякой меры, деньгами пожаловал, так что мы и токарню новую поставили, и животиной обзавелись, только уж такой спорыньи по хозяйству, как прежде была, у меня не стало.
Долго ли время
шло, коротко ли, приходит
к царю старая ханша и такие слова ему провещает: «
Сын мой любезный, мощный и грозный хан Золотой Орды, многих царств-государств обладатель!
— Ну,
слава Богу, — молвила мать, погладив
сына по головке и прижав его
к себе. — Давеча с утра, сама не знаю с чего, головушка у него разболелась, стала такая горячая, а глазыньки так и помутнели у сердечного… Перепужалась я совсем. Много ль надо такому маленькому?.. — продолжала Пелагея Филиппьевна, обращаясь
к деверю.
Становился Алеша Мокеев перед Аннушкой Мутовкиной. Была та Аннушка девица смиренная, разумная, из себя красавица писаная, одна беда — бедна была, в сиротстве жила. Не живать сизу́ орлу во долинушке, не видать Алеше Мокееву хозяйкой бедную Аннушку. Не
пошлет сватовьев спесивый Мокей
к убогой вдове Аграфене Мутовкиной, не посватает он за
сына ее дочери бесприданницы, в Аграфенином дворе ворота тесны, а мужик богатый, что бык рогатый, в тес́ны ворота не влезет.
— В ученье! ну, дай ему Бог! Уж которого ты в ученье отдаешь,
пошли тебе Царица Небесная! И дочек и
сынов — всех
к делу пристроила!
— Покуда еще намерения такого не имею. Я еще и сам,
слава Богу… Разве лет через десять что будет. Да старший-то
сын у меня и пристрастия
к духовному званию не имеет, хочет по гражданской части
идти. Урок, вишь, у какого-то начальника нашел, так тот его обнадеживает.
Болело ли сердце старика Сергеича о погибающем
сыне — я сказать не могу, но, во всяком случае, ему было небезызвестно, что с Сережкой творится что-то неладное. Может быть, он говорил себе, что в «ихнем» звании всегда так бывает. Бросят человека еще несмысленочком в омут — он и крутится там. Иной случайно вынырнет, другой так же случайно погибнет — ничего не поделаешь. Ежели
идти к барыне, просить ее, она скажет: «Об чем ты просишь? сам посуди, что ж тут поделаешь?.. Пускай уж…»
— Бога не боится родитель твой — в чужи люди
сыновей послал! Саввушку-то жалко мне оченно — паренек-от еще не выровнялся, пожалуй, и силенки у него не хватит на работу подряженную. Много, пожалуй, придется и побой принять, коль попадется
к хозяину немилостивому. Чем сыновей-то в кабалу отдавать, у меня бы денег позаймовал. Не потерпит ему Господь за обиды родным
сыновьям.
Только и думы у Трифона, только и речей с женой, что про большего
сына Алексеюшку. Фекле Абрамовне ину пору за обиду даже становилось, отчего не часто поминает отец про ее любимчика Саввушку, что
пошел ложкарить в Хвостиково. «Чего еще взять-то с него? — с горьким вздохом говорит сама с собой Фекла Абрамовна. — Паренек не совсем на возрасте, а
к Святой неделе тоже десять целковых в дом принес».
Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово
к старику Лохматому — не отпустит ли он, при бедовых делах, старшего
сына в работу, да все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув жить в
славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни на есть мужика.
— Есть ли овес-от в запасе? — обратился он
к сыну. — Не то возьми из клети, задай лошадкам, да
пойдем ужинать. Знатные кони! — примолвил старик, поглаживая саврасок. — Небось дорого плачены.
Долго толковал Трифон с
сыновьями, как им работу искать. Порешили Алексею завтра ж
идти в Осиповку рядиться
к Патапу Максимычу, а в середу, как на соседний базар хвостиковские ложкари приедут, порядить и Саввушку.
— И подати платят за них, и
сыновей от солдатчины выкупают, и деньгами ссужают, и всем… Вот отчего деревенские
к старой вере привержены… Не было б им от скитов выгоды, давно бы все до единого в никонианство своротили… Какая тут вера?.. Не о душе, об мошне своей радеют… Слабы ноне люди
пошли, нет поборников, нет подвижников!.. Забыв Бога, златому тельцу поклоняются!.. Горькие времена, сударыня, горькие!..
— Не может быть того, чтоб Трифонов
сын воровскими делами стал заниматься, — молвил Михайло Васильич. — Я у Патапа Максимыча намедни на хозяйкиных именинах гостил. Хорошие люди все собрались… Тогда впервые и видел я Алексея Лохматого. С нами обедал и ужинал. В приближеньи его Патап Максимыч держит и доверье
к нему имеет большое. Потому и не может того быть, чтоб Алексей Лохматый на такие дела
пошел. А впрочем, повижусь на днях с Патапом Максимычем, спрошу у него…
Свадьбу сыграли. Перед тем Макар Тихоныч
послал сына в Урюпинскую на ярмарку, Маша так и не свиделась с ним. Старый приказчик, приставленный Масляниковым
к сыну, с Урюпинской повез его в Тифлис, оттоль на Крещенскую в Харьков, из Харькова в Ирбит, из Ирбита в Симбирск на Сборную. Так дело и протянулось до Пасхи. На возвратном пути Евграф Макарыч где-то захворал и помер. Болтали, будто руки на себя наложил, болтали, что опился с горя. Бог его знает, как на самом деле было.
Дымов,
сын зажиточного мужика, жил в свое удовольствие, гулял и не знал горя, но едва ему минуло двадцать лет, как строгий, крутой отец, желая приучить его
к делу и боясь, чтобы он дома не избаловался, стал
посылать его в извоз, как бобыля-работника.
Тетушка взялась хлопотать обо мне с сестрицей, а отец с матерью
пошли к дедушке, который был при смерти, но в совершенной памяти и нетерпеливо желал увидеть
сына, невестку и внучат.
Ты куды, куды, еж, ползешь?
Ты куды, куды, собачий
сын,
идешь?
Я
иду,
иду на барский двор,
К Акулини Степановне,
К Лизавети Богдановне.
Сыну его, Вадиму,
шел семнадцатый год; он покончил с гимназическою премудростью на третьем классе, и никакие дисциплинарные меры не пробудили в нем дальнейшего стремления
к наукам.